О сценографии к спектаклю "Три сестры" на Таганке

Вот дом наш.
Мы среди стен его.
Но двери и окна малы.
Но не вдохнуть ясного, голубого неба
К нам, в нашу тесную сутолоку -
временное стойбище наше.
Выйти в открытое поле.
Уже весна.
Прошлогодние стебли полыни
Покрыты цементной пылью
Груды горбыля в этом поле.
Можно помост соорудить.
Рядом два столбика вкопать.
На них доску прибить.
На эту скамью перед помостом
Сесть и ждать.

Кажется, есть надежда - увидят
это непонятное стойбище-театр
учителя наши. Расскажут
с помоста о той тропе
в цементной пыли, - по которой
прошли они. А мы тихо
замрем на скамье этой из
горбыля. Только башмаки
покроются пылью, но лицо тихо
остановится в ожидании - ученик
один - и запомнить, сохранить, нарисовать.
Вперед нельзя. Рампа, сигнальная
рампа, огни - ровно по обрыву,
на дне которого те же
люди, что и мы, но они
сами пришли - каждый скамью
себе соорудил из нашего горбыля.
Рампа - огни из жестяных
банок. Неумелые руки сидящих
без дела людей - ножницы
для жести, молоток, гвозди,
доска-горбыль - и рампа готова.
Теперь только лампы
по 60 ватт электрического
накаливания. И дежурного -
ведь вкручивать надо все
до представления, а после
выкрутить, записать в акте
о наличии всех ламп.
Иначе выкрутят
другие, и поместят их
в неположенные места
личного пользования.
Рампа по длине всего рва. Ночью встать по тревоге у каждого огня-жестянки    по человеку - пятки вместе - носки врозь - головной убор из газеты - это лицо, порядковый номер человека - единицы толпы.
А думы про то, что из каждой банки тушенки потом, после построения, марша, медных труб, курилки с тазом песка, снова в уголок - умелые
руки - сделай сам. И вымыв пустую банку в холодной воде с горчицей, резануть её пополам ножницами для жести, прибить двумя гвоздями к
доске-горбылю и рампа готова. Будет отражен свет нашей лампочки
куда надо
И дойдет он до зеркала
за нашей стеной, и
станет тяжелой голова наша.
И затылок покроется мелкими мурашками
от отраженного света нашего.
Думаем ли мы о свете, и свет ли это,
когда говорим и делаем каждый
день свой. Прожитой день,
как бумеранг, возвращается
опять на нас. Хорошо, что он
пока из бумаги, картонный,
бутафорский. Но придёт день,
и бумеранг - дыхание наше -
зеркальным ковром
выскользнет из-под ног наших.
И даже помост исчезнет этот.
Ведь важные слова,
самые голубые и нежные
надо сообщить друг другу.
Ни камня, ни утеса.
Вскарабкаться некуда.
И только дощатый настил
из горбыля, Приподнять
его чуть-чуть от земли
Ведь иногда приходит
ассенизатор. Он идёт рядом
со своей бочкой-двуколкой.
Он вожжи распустил на
всю длину и в стороне
идет от бочки своей.
Дороги нет. Пыль под ногами
кобылы, пыль под железным
колесом, пыль под ногами.
Железная бочка
на боку лежит. Прикручена
проволокой к двум оглоблям.
В бочке автогеном
выплавлена дыра
и теперь прикрыта толстой
доской - но плещется этот обоз всё равно.
И прибивает пыль
зловонье это. Рваный
след-дорожка далеко ещё плюхает.
Тихо кругом. Окна закрыты
глухо. Все в доме.
Хлебная лавка пуста.
Пыль оседает. Только
иногда мальчишки,
зажав нос рукой,
прыгают через этот путь
наш, но все равно только
на спор, на американку.
А так, по желанию
своему - НИКОГДА.

Два медных ковша
на двух жердях
из высохших молодых осин.
На середине каждой жерди
из старой покрышки
от мотоцикла - забрала.
Они стопорят и не пускают
помои на руки наши.

И на забеленном известкой
деревянном настиле
давным-давно забайкальский
затейник показывает
игрушки для детей
в виде театра с куклами,
где был человек с волчком,
перочинным ножом и
подарочками для детей и их родителей.
Гигантская баба-культмассовик
широко расставляла ноги, чтобы ее
голова не высовывалась над
ширмой-занавеской временного
представления кукольного.
Затейник одно рукой запускает
волчок в банном тазу
на полу, другой рукой
шарит по расставленным
ногам культмассовички.
Но действо продвигалось вперед -
близко к глазам культмассовичка
держала руководство для
старшего пионервожатого
и читала голосом падчерицы
о том, что скоро закат, скоро
стемнеет
и принц
ее далеко.

А две проволоки-провода
ровно по краю авансцены,
чуть выше человеческого шага.
Человек во мраке руками
узнает колючие перекати-поле.
Они катятся в ту же сторону,
что и он. Но ноги в пыли.
Проволоки не видно
и концы её туго окручивают
два железобетонных столба
на двух концах авансцены нашей.
Колокольчик стучит глухо - будто небо заколачивают. И стоишь, маешься в ржавом дворе - ангаре, каких в географии нашей много пока осталось. Родимая земля цепко держит подводные фундаменты бывшего зыбкого бытия нашего. Но зыбкость - это хоть пространство, емкость, куда могла проникать вера, надежда, любовь. Теперь - высохший холм,
Обрывки коммуникаций,
ржавый воющий трансформатор -
заросший путь к храму. А дальше -
пыльная земля с полынью
ясно обозначает для неба
абрис фундамента и стен
наших. А дальше темно
и зловонно. Теперь это
место для потех и отходное место для ПТУ, что на другой стороне карьера-свалки. И надписи непонятными канцелярскими принадлежностями. Но про что написано - это понятно узнается, но томит и отнимает. И тихо наверху. И не верят там, таким опознавательным знакам. Ведь духовного мало, на всех не хватает. А кругом столько желающих
записаться на работу в сторожа,
охранять, навесить хоть
одну дверь из сбитых досок,
замок амбарный, бытовой.
Но ставок нет, штатного
расписания нет, иди, пользуйся,
ВСЕ ДЛЯ НАРОДА.
И люди пошли вдоль стен
по ржавой воде.
Руки прижимают к этой
стене. Вода дождевая -
но ей далеко скользить
по ржавому железу, она
уже мутна, куски
зеркал её не узнают
Вода глаза мутит,
опускает веки.
Сесть ближе друг к другу.
Рассмотреть, сообщить
важное, самое
важное прошептать -
ведь глаза рядом - они
любят вас. Надо встать
на колени на помост из досок,
и теперь то уж точно -
рассказать самое, самое…
Но ответа нет, есть только
мутный разговор к нам -
все оседает, падает внутри.
Повернуться к известке белой
на досках и тихо ЖДАТЬ.

Но в поле темно и тихо.
Только далеко в котельной
человек дежурит у забытого
пианино в чехле. Надо
склеить разбитые зеркала
наши. Он куски газеты
мажет клеем, накладывает
на них кусочки зеркал,
придавливает, прижимает,
делает примерный квадрат
и сушит, и несет их
по полю к нам.
А в это самое время в общей курилке большое ржавое корыто с водой и с окурками от этого общего. И темный, холодный дождь падает в это корыто, а рядом курят, постукивают одним пальцем по сигарете, смотрят друг другу
в лицо, но ничего не видят.

Осень 1981, Москва
Так не бывает, что проснулся однажды и начал рисовать как сегодня. До этого труды и дни. Извел тонны бумаги, анилиновые краски разводил в пол-литровых банках, сделал тысячи линейных рисунков. Всё ждал, когда же плоскость горизонтального листа станет как гладь спокойного озера, зажатого горами. Глажу картон, скребу его, царапаю, говорю себе: "Добрей, Юрка, будь добрей!". Не происходит фон - еще покрашу его, пошоркаю, почешу - и картон оживает.
Харьковская Государственная Академия Дизайна и Искусств
© 2004 Все права защищены.
Web Design: Рябцева Аня
Руководитель проекта: И. В. Ярошенко